Web gatchina3000.ru


Ираклий Андроников

Возле Тынянова

Юрий Тынянов

Ираклий Андроников
ВОЗЛЕ ТЫНЯНОВА

     Восемнадцатое сентября 1925  года день  для  меня  достопамятный. И вот
почему.
     В  1925 году, окончив  школу  в Тбилиси,  я  прибыл  в Ленинград, чтобы
поступить. Куда? Сразу в университет не вышло -- меня зачислили кандидатом в
студенты. Поэтому решено  было  держать на литературное  отделение Института
истории искусств.  Для этого надо  было  пройти  собеседование.  О чем будут
спрашивать, было неясно и беспокоило.
     В  квартире моих родных,  у  которых я поселился,  жил Борис Михайлович
Эйхенбаум.  Он  одобрил  намерение  поступить  в институт,  где  преподавали
талантливые ученые, в том числе и он сам. Эйхенбаум сказал:
     --  Постарайся попасть к  Юре Тынянову.  Загляни в комнату,  где  будут
происходить испытания,  и  ты  сразу узнаешь его. Он необыкновенно  похож на
Пушкина.  Это  выдающийся ученый и  очень интересный и умный человек. Можешь
говорить с ним совершенно спокойно. Хочешь, я ему позвоню?
     Я хотел.
     В  комнате  института, куда  меня пригласили, свободный стул  был возле
профессора С. Д. Балухатого. Пришлось  сесть к нему. Экзаменатор, похожий на
Пушкина,  был занят с другим. Да, он  действительно  напоминал Пушкина, хотя
бакенбарды в то время уже не носил: бакенбарды -- это было слишком  похоже и
вносило   элемент   несерьезный.  А  похож   был  не  только  лицом,  но   и
телосложением.
     Освободившись, он встал и обратился ко мне:
     --  Простите,  вы  не  знаете -- там у  дверей  в коридоре нет  Ираклия
Луарсабовича Андроникова?
     Кажется, в первый раз в жизни меня назвали по отчеству.
     -- Где? За дверью? Да, есть! Это -- я.
     Балухатый,  не  успевший  задать  мне  вопроса,  после  легкого  обмена
любезностями с Тыняновым охотно меня уступил.
     Тынянов спросил:
     -- Вы учились в Тифлисе? Вот как! Не приходилось ли  вам путешествовать
по Военно-Грузинской дороге?
     Я с радостью сообщил, что проехал  ее со школьной экскурсией  всю -- от
Тифлиса до Владикавказа, а обратно прошел всю пешком.
     -- Скажите,  похоже  ли описан у Пушкина монастырь на Казбеке? Я еще не
бывал в Грузии. Ваш рассказ очень для меня важен.
     Тут  я  совершенно забыл, что  это  экзамен,  и стал рассказывать и про
Казбек  -- мы  поднимались  на Девдоракский ледник, -- и про ту  точку  выше
Крестового перевала, с которой Пушкин мог видеть сразу и  Арагву и Терек.  И
не  заметил,  как  проговорил  полчаса.  Это  и был  экзамен.  Вечером  Юрий
Николаевич позвонил Эйхенбауму и сообщил, что я принят.
     В ту  пору Тынянову шел тридцать первый год.  Л это был уже  знаменитый
ученый с  огромным авторитетом.  Его выдающийся труд, значение которого было
ясно уже тогда, а ныне стало еще яснее, --  "Проблема  стихотворного языка",
-- этот труд был уже издан,  его уже изучали, он оказывал воздействие на все
стиховедческие работы, свидетельствовал о высоком уровне пашей  литературной
науки. Личность Тынянова была окружена ореолом.
     Попробую его  описать. Он был  невелик  ростом. Пропорционален. Изящен.
Пластичен.   Слушая  вас,   подавался   слегка  вперед   с  полуулыбкой   --
очаровательной и  совершенно  естественной,  хотя  в  этом  легком  повороте
головы, чуть склонясь и чуть-чуть повернув к собеседнику ухо, было что-то от
галантных  портретов восемнадцатого столетия.  Когда же  к  нему  обращались
старшие или  дамы,  Юрий Николаевич становился  сверхувлекательным.  Говорил
любезно, с улыбкой, "упадая" на ударное слово и слог, отчеканивал...
     --  Ираклий  Луарсабович,  здравствуйте!  Как Витя? (Вопрос  о  Викторе
Борисовиче Шкловском -- единомышленнике и друге.) Витя здоров! Я рад.
     От  него  исходило  очарование  скромности,  тонкого  ума,  артистизма,
свободы воспитанного и необыкновенно милого человека.
     Рассказывал увлеченно, в стиле эпохи и даже тоньше: то в стиле Пушкина,
то Грибоедова, то Кюхельбекера. Замечательно "изображал" их. Все были похожи
на Юрия Николаевича и все были разные. И весьма достоверные. Читая их стихи,
утверждал, что они должны были читать именно так, и был убедителен.
     Замечательно  изображал   современников   --  многих   общих  знакомых.
Изображал  в "резком рисунке", с  сильным преувеличением, почти  гротесково,
выдумывал за них речи немыслимые, но похожие на них до такой степени, что со
смеху умирали все -- не только те, кто  знал этих изображаемых, но и те, кто
никогда  не видал  их.  Выдумывая смешные  истории, доводил  характерное  до
предела.   Рассказывал:  хоронили  одного  историка   литературы,  и  бывший
сотрудник Пушкинского  Дома  старичок Степан Александрович Переселенков тоже
поплелся за гробом.  Когда гроб  опускали в  могилу,  он  оглянулся и увидел
рядом  с собой  профессора  Спиридонова.  Переселенков  спросил:  "Разве  вы
здесь?" -- "А где же?" Переселенков  указал на могилу: "Я думал, вы -- там".
Потом  спрашивал:  кого похоронили  вместо Спиридонова --  и утверждал,  что
Спиридонов  что-то  напутал.  При  этом   Тынянов  кривил  рот,  зевал,  как
Переселенков,  одна история сменяла другую. Потом Переселенкова показывал я.
Это были портреты разные, непохожие, но оригинал можно было узнать у обоих.
     Когда я  впервые  увидел  его  в  Институте  истории  искусств,  осенью
1925-го, -- романов Тынянова еще не было. "Кюхля" только еще писался. Причем
заказана была брошюра, а получился роман.
     В  декабре  Борис  Михайлович  Эйхенбаум  позвал  меня  и  брата  моего
Элевтера, ныне известного физика.
     --  Юра написал роман  "Кюхля".  Великолепно,  --  сказал Эйхенбаум. --
Хотите, почитаем вслух?
     Читал Борис  Михайлович  отлично.  Каждый  персонаж разговаривал  своим
голосом, хотя  Борис Михайлович не старался "играть". Потом выяснилось,  что
интонации были заложены в самом  тексте,  фразы построены в духе времени.  И
автор  и герои выступали в разных приближениях к  стилю пушкинской эпохи, но
эпоха передавалась  в  структуре  и повествовательной речи,  и  разговорной.
Автор был здесь --  в 1925  году, но говорил так,  словно  присутствовал  на
собрании  заговорщиков  в  квартире  Рылеева,  стоял на  Сенатской  площади.
Достоверность шла не только от знания предмета,  от  знания  обстоятельств и
характеров. В  значительной  мере  историческая  достоверность  определялась
стилем.
     Потом,  когда я познакомился с Тыняновым ближе и стал бывать у  него на
Греческом  проспекте,  то поражен был  тем,  как он "показывал" исторических
лиц.  Говоря  о генерале  Ермолове,  хмурил  брови,  беседовал  любезно,  но
несколько  отрывисто,  "сердился" на  Паскевича,  "уважал"  Грибоедова.  Эти
рассказы Тынянова в третьем лице,  но в  стиле того, о  ком  он рассказывал,
были проявлением одной из его  удивительнейших  способностей. Нельзя было не
восхищаться,  когда  он, у тебя на  глазах, сочинял целые сцепы и придумывал
разговоры,  достоверность  которых   определялась  соответствием   характеру
воображаемого им в эту минуту исторического лица. А через несколько дней мог
прочесть вам страницы, напоминавшие слышанное.
     Любил слушать рассказы других и весь превращался в слух, когда доходило
дело до "показа" кого-нибудь. "Взрывался", хохотал весело, а кончал смеяться
тихо, на выдохе, и прижмуривался.
     В  1930 году,  еще не  имея  после  окончания  университета  постоянной
работы,  я  стал  помогать Юрию  Николаевичу как  бы в роли  секретаря.  Без
оплаты. Болезнь  Тынянова  прогрессировала.  Ему трудно было  ходить,  зимой
неделями он  не покидал дома.  Я получал  от него поручения и отправлялся  в
Публичную библиотеку или в Пушкинский Дом  наводить для него справки, делать
выписки. Приносил -- и видел, как цитаты превращаются в живую ткань истории.
     --  Эхе,  -- говорил Тынянов, --  Вейденбаум пишет,  что  сосланный  на
Кавказ  декабрист Искрицкий убит. А он, оказывается, умер в Царских Колодцах
в 31-м  году. Ошибка: промахнулся  Евгений Густавович! А вы не  узнали,  как
звали Искрицкого?.. Демьян Александрович! Это важно. Вы поработали славно...
А  те  декабристы,  которые  сражались  под  Баязетом,  должны  были   знать
Александра  Гарсевановича Чавчавадзе.  Это  -- тесть  Грибоедова. Они  могли
знать и  Нину.  В  нее был влюблен  Николай Николаевич  Муравьев.  Делал  ей
предложение -- отказ: одна из причин, почему  Муравьев не  любил Грибоедова.
Прасковья Николаевна  Ахвердова  их  мирила. Но  не  сошлись. Между  прочим,
Прасковья  была  дама  веселая  и  увлекательная.  Интересантка.  Сводничала
Александру Сергеевичу. Ее  называли второй  матерью Нины. Она ее  воспитала.
Жаль --  нет портрета.  Вы  никогда  не  встречали?.. Нету? Год  рождения  в
точности не известен, но лет за сорок. Русская.  За армянином. А что удалось
собрать  о муже  -- Федоре  Исаевиче?  Сражался  на  реке  Арпачай!  Ираклий
Луарсабович, спасибо! Простите, передайте мне вон тот экземпляр "Подпоручика
Киже".  -- И  надписал:  "Ираклию  Луарсабовичу  Андроникову  с  арпачайскою
дружбой. Юр. Тынянов".
     В  те  месяцы  он  работал  над  небольшими  статьями  для  "Пушкинской
энциклопедии", которая шла приложением к полному собранию сочинений  Пушкина
в  издании  "Красной  нивы".  Работал  над  исследованием  о  "Путешествии в
Арзрум". И над другим -- "Пушкин и Кюхельбекер". "Смерть Вазир-Мухтара" была
уже  издана. Все  это было написано  в Ленинграде,  в квартире на Греческом.
Состояние  здоровья не  позволяло  Тынянову побывать в Грузии,  проехать  по
Военно-Грузинской  дороге.  Часто  расспрашивал  меня  о  расстояниях  между
почтовыми станциями, о  пейзажах, о нравах и о Тифлисе. Я рисовал ему  планы
города. Рассказывал. Слушал проницательно,  временами радостно восклицал: "Я
не  ошибся".  В  ответ рассказывал  о Тифлисе 1820-х  годов, о чиновниках, о
ссоре  Кюхельбекера  с  Похвисневым,  об  отношении  Ермолова. Все  оживало.
Ложилось на план.
     Читал стихи. Великолепно. От себя. Но как бы и за Кюхельбекера. Называл
Вильгельмом  Карловичем,  Кюхелем,  Кюхлей, Кюхельгартеном.  Любил  и жалел.
Относился  к чудачествам снисходительно, высоко чтил  мыслителя,  теоретика.
Читал: "Горька судьба поэтов  всех времен..." Скандировал, слова выговаривал
отчетливо  и  приподнято.  Артикулировал.  Подчеркивал возвышенность  слога.
Восхищался его критическими статьями. Возвращался к Тифлису. Его беспокоило,
что он не был там. И так ли окажется на самом деле.
     Заговорив  о Пушкине, расцветал.  Всхохатывал радостно. Читал лицейские
стихи.  Вглядывался  в  собеседника.  Объяснял,  как  читать.  Пушкин  любил
Семенову.  А  она  "выла".  Следовательно,  Пушкину  нравилась  "французская
манера". И надо скандировать:
Погасло. Дневное. Светило.
На мор-ре сине-е. Вечерний. Пал. Туман.
Шуми. Шуми. Послушное. Ветрило...
Волнуйся подо мной. Угрюмый. Океан.
     Читал  чуть горловым голосом. Потом брал книжку. Читая, объяснял стихи.
Увлекался.
     Говоря о Грибоедове, морщил лоб. Поджимал  губы. Оставаясь  собой,  был
им. Говорил горько. Задумывался. В этом не было игры. Было проникновение.
     По этой части он не был моим учителем.  Я  начал раньше. Но то, что сам
Тынянов  не  чурается  изображать,  и  даже  классиков,   укрепляло  дух   и
воздействовало.
     Когда  со  справками  бывало  покончено,  обращался  к  более  позднему
времени.  Комментировал  Маяковского.  Читал  "Мелкую философию на  глубоких
местах". Говорил с  уважением. Тут мысль обретала направление теоретическое.
Говорил о весомости слова. О раскованности. О неологизмах. О смелости рифмы.
О  явлении Маяковского  в поэзии  как о принципиально  новом  явлении.  Если
изображал, то слегка.
     Разговор  вязался  легко. Я  восхищался  и  хохотал.  Задавал  вопросы.
Невозможно было уйти. Часто просиживал до ночи.
     Почти  не бывало случая,  чтобы Юрий  Николаевич не  вспомнил бы Борю и
Витю -- Б. М. Эйхенбаума и В. Б.  Шкловского. Говорил любовно и уважительно,
ссылался  на их  работы как на истины, продолжал их  мысль,  оперируя  иными
примерами.
     Часто речь заходила о музыке. Жена Юрия Николаевича Елена Александровна
была музыкантшей, избрала виолончель, но еще в  молодости переиграла руку. И
обратилась к музыковедению. В доме бывали музыканты. И Юрий Николаевич был в
курсе  всех дел, знал, что играют  в концертах, и говорил о музыке тонко, со
знанием дела, сопоставлял с поэзией, с ораторской речью. "Лист -- краснобай,
-- любил говаривать он, --  оратор. У Листа  много бомбаста.  А  Брукнер  --
католический проповедник, из сельской церкви, где никто не торопится и можно
говорить долго".
     Редко,  но все же  иногда выезжал в концерты. И впечатления эти служили
материалом  на  многие дни.  Он  многое извлекал.  И  слышал музыку  так  же
непохоже на  других и так же  талантливо,  как и  видел.  Рассматривая листы
гравюр, комментировал и  сближал  явления  разных рядов. Помню,  я для  него
заказывал  фотографии с листов  "Панорамы Невского проспекта" Садовникова. А
он,  рассматривая  картинки, комментировал  их  от лица изображенных на  них
щеголей,   модниц,   гвардейских   офицеров   (называя   их   гвардионцами),
рассматривал,  кто сидит в  каретах,  и  превращал немую картинку в рассказ,
"озвучивал"  время. Потом, году в тридцать третьем, я  услыхал в  его чтении
"Малолетного  Витушишникова" -- описание поездки  императора Николая Первого
по  Невскому  --  и  вспомнил  тот  первый  рассказ,  который  возникал  при
разглядывании "Панорамы".  В  этой  повести подробности  "Панорамы"  увидены
глазами царя. Николай едет в санях. И про себя отмечает:
     "Прошедшие два офицера женируются и не довольно ловки.
     Фрунт, поклоны. Вольно, вольно, господа!
     Ах, какая! -- в рюмочку. И должно быть, розовая... Ого!
     Превосходный  мороз!  Мой климат хорош. Движение  на Невском  проспекте
далеко, далеко зашло.  В  Берлине Linden --  шире? Нет, не шире.  Фридрих --
решительный дурак, жаль его.
     Поклоны; чья лошадь? Жадимировского?
     Вывески стали писать слишком свободно. Что это значит: "Le dernier  cri
de Paris. Modes". Глупо! Сказать!
     <...>У Гостиного двора неприличное оживление, и  даже забываются.
Опомнились, наконец. А  этот так и не кланяется. Статский и мерзавец. Кто?..
Поклоны, поклоны; вольно, господа!
     <...>  Нужно  быть  строже с  этими...  с мальчишками. Что  такое
мальчишки? Мальчишки из лавок не должны бегать, но ходить шагом.
     Поклоны, фрунт.
     А эта... вон там... формы! Вольно, вольно, малютка!
     <...>  Только  бы  всех этих господ  прибрать  к  рукам.  Вы  мне
ответите,  господа!  Никому,  никому  доверять  нельзя.  Как   Фридрих-дурак
доверился -- и aufwiedersehen. Стоп".
     Это едва ли не самая тонкая пародия на  Николая Первого -- разоблачение
хода мыслей и стиля, пародия на канцелярские обороты  речи, на  механическое
пристрастие к порядку, неподвижную систему империи!
     "Малолетного  Витушишникова"  Юрий  Николаевич  читал  у  нас  дома,  в
Тбилиси. Но сперва скажу о событиях, бывших до этого.
     Зимою  1930/31 года  из  Грузии в Ленинград  приехали  Тициан Табидзе и
Паоло Яшвили. Я и брат мой пришли к ним  в  гостиницу "Европейскую". А в той
же гостинице остановился  Борис Леонидович Пастернак с Зинаидой Николаевной,
они поженились недавно. Тициан  позвонил им. Пастернаки пришли.  В разговоре
упомянули Юрия Николаевича Тынянова. Табидзе и Яшвили знакомы с ним не были.
Пастернак  знал отдаленно. Я  с гордостью  сообщил Пастернаку,  что  Тынянов
читал  мне  его  --  Пастернака  --  стихи  "Сестра  моя  -- жизнь".  И  как
восторгался  ими.  Все  захотели  видеть Тынянова.  Тициан  поручил мне  ему
позвонить и  уговорить приехать в  гостиницу. За поручение я  взялся,  но  в
успехе уверен не  был. Юрий Николаевич был  очень чувствителен  к  тонкостям
обращения. И посредничество мое мог презреть. Но  не  выполнить просьбу -- и
чью!  Пастернака,  Яшвили,  Табидзе!  Разве  я мог!  Волнуясь и запинаясь, я
позвонил. И вдруг Юрий Николаевич заговорил  с радостью, попросил к телефону
Бориса Леонидовича, потом Тициана. И согласился. И вскоре пришел -- жил он в
то  время  уже  на  Плехановской,  за  Казанским  собором.  Неподалеку.  Был
увлекателен, оживлен  и  открыт  беспредельно. Сложный  ход  пастернаковских
мыслей угадывал с лету, великолепно "монтировался" с ним, был очарован Паоло
и  Тицианом,  слушал  стихи, произносил лестные приговоры. Пастернак, читая,
гудел: "Недвижный Днепр, ночной Подол". Потом прочел "Смерть поэта"...
     Тынянов долго потом вспоминал эту встречу.
     Осень 1933  года  я проводил  у отца, в  Тбилиси.  Перед Первым съездом
писателей  большая  бригада -- Тынянов, Тихонов, Пастернак, Форш, Павленко и
Гольцев  --  должна была побывать  в  Грузии,  чтобы  наладить  творческие и
деловые  контакты  с грузинскими литераторами. Тынянов приехал один,  раньше
всех. По Военно-Грузинской дороге. Этот его  приезд, несомненно, принадлежал
к самым светлым и радостным дням его жизни. К Тициану Табидзе и Паоло Яшвили
присоединились и стали  его друзьями: Нина Табидзе, Гогла и Пепико Леонидзе,
Серго Клдиашвили, Наташа  Вачнадзе и Коля  Шенгелая, Валериан Гаприндашвили,
Леля Канчели-Шенгелая.
     Почти каждый вечер в  честь Юрия Николаевича собирались то у того, то у
другого.  Редкое  единодушие объединяло  всех, ощущение  общности творческих
задач,  чувство истинной дружбы  этих  замечательных  людей  и  дружбы  двух
великих  культур, которые они  представляли, жадное желание как можно больше
сообщить Юрию Николаевичу -- рассказать ему о Грузии, о ее поэзии, раскрыть,
объяснить, увлечь... Уже тогда становилось ясным, что эта дружба продолжится
в письмах и  в  больших  литературных делах.  Так и стало.  Из  этой поездки
родился том  "Библиотеки поэта"  -- серии поэтических книг, которой  Тынянов
отдал столько сил, столько времени, -- книга "Грузинские романтики".
     Он жил у нас, в квартире моего отца на улице Дзнеладзе, дом 7. И покуда
Юрий Николаевич находился в Грузии, я с  ним почти не  расставался. Провожал
его в  архив, где  он оживленно перелистывал  еще не разобранные,  никем  не
читанные  прошения  Кюхельбекера,  резолюции  генерала  Ермолова.  Был  горд
находками.  Выписывал пространные цитаты,  пояснял документы  окружавшим его
архивным  работникам.  Меня  просто  поразила тогда  точность,  с  какой  он
угадывал,   где  могли  оказаться  интересные  для  него  бумаги.  Приносят,
развязывают,  смотрят  --  прав!  В  Музее Грузии  для него развязали  почти
недоступную в то время  для изучения картотеку кавказоведа Е. Вейденбаума. И
тут нашел для себя  важное. И всех, кто  его окружал, покорял деликатностью,
мягкостью, скромностью.
     Вскоре после приезда побывал возле могилы Грибоедова на Мтацминда -- на
горе   Святого   Давида,   которую   Грибоедов  называл   самою  пиитическою
принадлежностию  Тифлиса. Стоял  возле  грота.  Был  молчалив.  С  волнением
перечитывал  такую  знакомую  ему  надпись,  составленную  вдовой  --  Ниной
Александровной Чавчавадзе:  "Ум и дела твои бессмертны в памяти русской.  Но
для чего пережила тебя  любовь моя. Незабвенному -- его  Нина". Когда отошли
--  сказал: "Молодец!  Замуж второй раз не  вышла,  осталась  ему  верна.  А
Наталья переменила  фамилию Пушкина  -- на Ланская. Испытания не выдержала".
Впрочем,  оправдывал:  "Пушкин наказал ей  носить траур по нем  два года,  а
потом  идти  за  другого. Она  вдовствовала семь...  Одна.  Дети  --  Машка,
Сашка... Младшие: Григорий и Наталья... Ей было трудно". Интересовался отцом
Нины Александровны -- замечательным  грузинским  поэтом и генералом  русской
службы Александром Гарсевановичем Чавчавадзе:  "Нужно перевести его стихи...
И  Николоза  Бараташвили. И  Орбелиани Григола. По  всему  видно,  что поэты
европейского класса. Тициан Юстинович Табидзе читал мне подстрочники..."
     Смотрел на Тифлис сверху, с горы. Своими глазами. И грибоедовскими.  "А
что!  Место выбрано здорово. Рассчитано на века... Пушкин тоже поднимался  к
нему сюда -- к этому гроту. Об этом в "Русской старине" пишет Потоцкий".
     Осматривали   старый   город.   Заходили   в  погребки.   Стояли   выше
Цициановского подъема. Потом спустились в  Чугуретский овраг. Застроенный  в
ту пору халупами на разных уровнях, он  был великолепен своей живописностью.
И много раз потом, в  Ленинграде, Тынянов вспоминал  Чугурети и  гордился им
как открытием.
     Ходили  в  серную баню,  чтобы  соотнести впечатление  с  той страницей
"Путешествия в Арзрум", на которой безносый Гассан моет Пушкина.
     Потом  большой  компанией  ездили  в  Цинандали   --  Тынянов  совершал
путешествие по следам  Грибоедова  и по страницам своих  романов,  запоминая
подробности для следующего издания книги.
     Все  более  и   более  восхищался  я  этим   необыкновенным  человеком,
беспредельно    скромным,    гордым,   независимым,    благородным,   чуждым
искательства, героически преданным литературе.
     В  начале 1935  года я переехал из Ленинграда в Москву. Но  в Ленинград
приезжал часто. И каждый раз приходил к Юрию Николаевичу. Сидели в столовой.
Разговор начинался  с того  поэта, том  стихотворений  которого  готовился в
"Библиотеке  поэта". Каждая книжка проходила через руки Тынянова.  Один  раз
это был разговор о  Случевском, другой раз  о  Фете.  О  Гнедиче... Аполлоне
Григорьеве,.. Или Андрее Белом. С хохотом читал сатирические стихи Шумахера.
Рассказывал  о  дружбе  его  с   Модестом  Петровичем  Мусоргским  и  Иваном
Федоровичем Горбуновым, знаменитым рассказчиком. Читал трагедию Кюхельбекера
"Прокофий Ляпунов".  Вздыхал:  "Какая пьеса прошла мимо  театра..."  Однажды
прочел  мне  статью  про  утаенную  любовь Пушкина  --  Екатерину  Андреевну
Карамзину.  Это  была  статья  Тынянова-романиста.  Работая  над  романом  о
Пушкине, он должен был решить для себя этот вопрос.
     А вслед  за персонажами русской истории возникали разговоры  о друзьях,
впечатлениях, темах. И опять  --  о догадках, гипотезах. Его навещали Шварцы
--  Евгений Львович  с  женой Екатериной  Ивановной,  Эйхенбаумы,  Каверины,
Оксман, Коля  Степанов.  Тынянов блистал! Счастье  было разговаривать с ним,
учиться у него,  слышать его речь, его смех, чтение стихов, рассказы о  тех,
кого он  не  видел  и видеть  не мог,  но  прозревал  сквозь времена с такой
очевидностью,  что казалось, живые и давно ушедшие существуют в его сознании
и памяти на равных правах.
     Долго  спустя  после  войны  и  смерти  Тынянова,  готовя телевизионную
передачу  о  Центральном государственном архиве  литературы и  искусства,  я
извлек из архива Виктора  Борисовича Шкловского письмо Юрия Николаевича 1930
года.
     "Дорогой Витенька,  я сегодня слышал такой разговор на улице. Маленькая
девчонка говорила другой: "Я  люблю  болеть к концу  четверти, когда уже  по
всем вызвана". И, конечно, мы все  так любим  болеть, но ты не  забудь того,
что мы  еще не по всем вызваны". Маяковский "устал 36 лет быть 20-летним, он
был человеком одного возраста".
     Тонкое понимание характеров и обстоятельств вело  Тынянова к  пониманию
поэтов,  судеб,  литератур,  времен. Романы  его  не  стареют и,  думаю,  не
постареют,  даже если найдутся новые факты, о которых Тынянов  не знал. Дело
тут  не  в  репертуаре  фактов, а  в постижении исторической роли героев.  И
прежде всего  Пушкина,  Грибоедова,  Кюхельбекера.  Тынянов писал  не просто
биографические  романы,  а  средствами  поэтического  слова  выяснял  судьбы
культуры,  показывал,  какою  ценою куплено  их бессмертие.  И во  всех трех
романах рядом с  великими героями  русской литературы, соединяя эпохи, стоит
сам Тынянов -- огромный, еще  до  конца  не оцененный  мыслитель,  теоретик,
историк, художник и человек.
     1974

© Copyright Gatchina3000, 2004-2007






На sluhmaster.ru купить слуховые аппараты.

Rambler's Top100