Web gatchina3000.ru


Н. Степанов

Замыслы и планы

Юрий Тынянов
H. Степанов
ЗАМЫСЛЫ И ПЛАНЫ

1

1922 год. Петербург пробуждается к жизни. Еще недавно на Марсовом поле была посажена картошка, а улицы Петроградской стороны -- все эти Плуталова, Бармалеева, Гесслеровский -- заросли травой, дома стояли пустые, с раскрытыми парадными и окнами без стекол. Но по-прежнему величественна молчаливая Исаакиевская площадь. На ней высится строгий мраморный собор, построенный Монферраном, похожий на римские католические соборы. На площадь выходят великолепные дома-дворцы: бывшее немецкое посольство, дом Мятлева, черный дом графа Зубова, в котором помещался первое время Государственный институт истории искусств. Только что открылись учебные курсы при институте -- по отделениям словесных, театральных, изобразительных искусств и истории музыки. Широкая парадная лестница ведет на второй этаж. Здесь в небольших гостиных -- аудитории, тесно заставленные старинной мягкой мебелью. Энтузиазм -- слово, давно ставшее привычным, почти банальным. Однако именно оно прежде всего приходит в голову, когда вспоминаешь первые годы Института истории искусств. Профессора получали ничтожное вознаграждение. Среди них были известные ученые (я говорю только о словесном отделении) -- В. Н. Перетц, Л. В. Щерба, молодые тогда В. М. Жирмунский, Б. М. Эйхенбаум, В. В. Виноградов, Л. П. Якубинский. И почтенные и молодые ученые были в равной мере увлечены своим делом. Они-то и составляли душу института, на их лекции "ломились" немногочисленные студенты. (На первом и втором курсах, занимавшихся вместе, было всего человек двадцать пять -- тридцать. Юрию Николаевичу не было и тридцати лет, когда он стал профессором Института истории искусств. Я хорошо помню первое его появление на кафедре. Собственно, кафедры и не было. Студенты сидели не на скамейках и даже не на стульях, а в мягких креслах, на кокетливых пуфах, стоявших вокруг столика, предназначенного для профессора. Вдоль лепных потолков и плафонов тянулись черные, капающие трубы "буржуек". Лекции начинались в пять часов вечера, но Юрий Николаевич всегда немного опаздывал. Может быть, поэтому он входил особенно быстрой, энергичной походкой. В гостиной было холодно, мы сидели в пальто, но он, входя, неизменно сбрасывал шубу. На нем был синий костюм, ладно и красиво сидевший. В ту трудную пору, когда люди одевались небрежно и плохо, Тынянов казался даже несколько франтоватым. Густые, слегка вьющиеся волосы, умный, чуть иронический взгляд, вся манера держаться подкупали сочетанием артистичности с как бы нарочитой -- из опасения, что он недостаточно академичен, -- солидностью, искусственным холодком. В отличие от многих профессоров старшего поколения Юрий Николаевич избегал заученных формул, доктринерского тона. Это были не лекции, а блестящие импровизации. Он начинал сдержанно, но вскоре увлекался, и эта увлеченность мгновенно передавалась слушателям. Тынянов говорил об "архаистах" Катенине, Кюхельбекере с таким жаром, что казалось, он сам участвовал в их столкновениях. С восторгом он читал катенинскую балладу "Ольга", написанную "в пику" Жуковскому с его чувствительным переводом шиллеровской "Леноры": Так весь день она рыдала, Божий промысел кляла, Руки белые ломала, Черны волосы рвала... И тут же объяснял, что ритмическим рисунком этой баллады впоследствии воспользовался Пушкин в "Пире во время чумы" ("Ныне церковь опустела"), а в дальнейшем Блок. Катенинскую балладу "Убийца" он сравнивал со стихами Некрасова, восхищаясь непривычной "грубостью" Катенина, герой которого называет месяц "плешивым". Кюхельбекер, Дельвиг, Державин, Жуковский, Карамзин -- эти имена загорались новым светом. Давно знакомое по школьным учебникам освобождалось от привычных формулировок, от скучных определений Саводника и Сиповского, которых мы изучали в школе. Но особенно воодушевлялся Юрий Николаевич, когда речь заходила о Пушкине. Он с наслаждением цитировал его почти целыми страницами, читая слегка нараспев, сдержанно, но далеко не бесстрастно. Мы особенно любили эти лекции о Пушкине. В коридоре раздавался звонок, возвещавший окончание лекции, но Юрий Николаевич не прерывал чтения. Со смущенной, милой улыбкой он уходил, лишь когда другой профессор появлялся на пороге. Юрий Николаевич был молод и привлекателен. Прекрасной формы лоб, вьющиеся каштановые волосы, живые, быстрые глаза, все время меняющие свое выражение, легкая, стремительная походка. Он был пламенно влюблен в Пушкина, чувствовал себя словно в его эпохе. Наши девушки -- а на курсе были преимущественно девушки -- были почти все влюблены в него. Они слушали Юрия Николаевича как зачарованные. Он смущался, принимал еще более строгий вид, говорил еще более сдержанно, застегивал свой пиджак на все пуговицы, хмурился. Это, однако, не помогало. После лекции аудитория пустела -- все шли провожать Юрия Николаевича до трамвая, и следующий лектор должен был довольствоваться двумя-тремя слушателями, остававшимися по уговору, чтобы лекция не была сорвана. На первом курсе я был настолько наивен, что, не зная фонетики, взял у Тынянова тему о звукописи у Батюшкова. Ни с кем не посоветовавшись, я разграфил огромный лист бумаги (размером с афишу) и разнес по разным клеточкам буквы (именно буквы, а не звуки) великолепного стихотворения Батюшкова "Таврида", рокочущего звонкими сонорными звуками: Друг милый, ангел мой, сокроемся туда, Где волны кроткие Тавриду омывают! Надо было иметь очень много такта, человеческой доброты, чтобы скрыть улыбку и деликатно, не задевая моего самолюбия, указать на эту ошибку -- вернее, элементарное невежество. (После этого я стал со всей энергией молодости изучать фонетику у такого выдающегося ее знатока, как С. И. Бернштейн.) Эта доброта, деликатность у Тынянова были незаметны, скрыты обычной сдержанностью, но они составляли внутренний нерв его натуры. Доброта эта неразрывно слита с широтой души, с внутренней значительностью. * * * В осенний вечер 1925 года -- я был тогда на третьем курсе, -- слегка взволнованный, я подходил впервые к дому Тынянова. Он жил на Греческом проспекте в типичном петербургском доме -- четырехэтажном, желтом, лишенном каких-либо архитектурных украшений, с большим запущенным двором. Надо было пройти в подворотню и через двор на черную лестницу, подняться на второй этаж и постучаться у дверей, выходивших на кухню. Через коридор я прошел в кабинет, мучительно стесняясь намокших без калош ботинок. На квартире у Юрия Николаевича должен был собраться семинар, которым руководил он совместно с Б. М. Эйхенбаумом. Собирались по очереди: то у Тынянова, то у Эйхенбаума. Юрий Николаевич сидел в кресле в той же корректно-сдержанной позе, что и на занятиях в институте. У письменного стола, наклонясь немного вперед, отсвечивая тонким золотым пенсне, о чем-то говорил Эйхенбаум. Это, в сущности, не были обычные семинарские занятия, а скорее дружеская беседа о литературе и вопросах искусства. Обычно Юрий Николаевич, прослушав доклад, делился своими мыслями о закономерностях развития литературы, о значении традиции, об отталкивании от нее, о поисках нового, нередко смыкающихся с воскрешением старого. О "младших" жанрах, неканонизированных литературных явлениях, которые нередко становятся главными, помогают переосмыслить и заново открыть принципы литературы и искусства. В эти годы -- 1926--1929 -- я особенно часто встречался с Юрием Николаевичем. К этому времени он стал уже автором "Кюхли". Уже тогда проявились первые симптомы болезни. С этого времени кабинет стал главной цитаделью Юрия Николаевича. Он все реже и реже покидал его. Он не очень заботился об убранстве кабинета. Да, пожалуй, просто не замечал его. Плотно набитый книгами шкаф, книги, лежавшие стопками на столе и на стульях, свидетельствовали о его почти отшельнической жизни. Юрий Николаевич любил рассматривать портреты и гравюры деятелей николаевской эпохи. Он показал мне портрет графа Нессельроде, министра иностранных дел, одного из виновников смерти Грибоедова. "Карлик! Злобный карлик!" -- повторял он, показывая портрет маленького, но необычайно важного человечка. По стенам кабинета были развешаны старые раскрашенные гравюры с изображением персидских воинов и шахов. Пытливо присматриваясь к знакомым, Юрий Николаевич запоминал их жесты, манеру разговора, походку, голос. Так, рисуя в "Смерти Вазир-Мухтара" Фаддея Булгарина, он придал ему черты одного из своих знакомых; я помню, как он изображал этого знакомого, складывающего на груди коротенькие ручки, нагибающего голову, замирая от беззвучного смеха. Он любил подолгу беседовать со старушками домработницами, расспрашивая об их житье-бытье. Особенно восхищался он их языком. Помнится, что как-то старуха домработница сказала о коляске -- "звонкая, как колокол". Юрий Николаевич ввел это выражение в роман о Пушкине. Работал он неравномерно, порывами. Он мог неделями, даже месяцами ничего не писать, ходить по кабинету, читать, раскладывать пасьянсы -- занятие, которое очень любил. Казалось, он меньше всего занят работой. Но это было ложное впечатление. Он делал многочисленные выписки, обдумывал характеры и наружность своих героев. Наконец наступал день, когда он садился за письменный стол, принимался писать -- и больше ничто его уже не занимало. Работал он запоем, по восемь -- десять часов в день, нередко и до поздней ночи (конечно, в те времена, когда болезнь еще не обессилила и не измучила его). Писал быстро, почти не отрываясь. Чаще всего он записывал первоначальный текст в больших блокнотах, потом многократно правил и переписывал своим красивым, разборчивым почерком. На следующий день или через несколько дней снова правил, перечитывал написанное, вписывая мелким почерком между строк, -- получался снова черновик. Так он работал недели две подряд, отрешенный от всего мира, полностью увлеченный творчеством. А затем опять длительный перерыв, нередко вызванный болезнью, до нового прилива энергии.

2

Теперь я часто бывал на Греческом. Юрий Николаевич в это время заканчивал работу над романом "Смерть Вазир-Мухтара", готовил к печати книгу своих историко-литературных и критических статей "Архаисты и новаторы". Это была самая напряженная рабочая пора в его жизни. Но болезнь неумолимо наступала. Боли и недомогания все усиливались. В 1928 году Юрий Николаевич едет в Берлин для консультации с врачами. Поездка его оживила, принесла много новых впечатлений. Далеко не все они были радостны. Он попал в Германию в период возникновения фашизма. Уже тогда разглядел он в нем страшную опасность для будущего. Тынянов высоко ценил немецкую культуру, науку, хорошо знал немецкий язык. Он любил Шиллера, Гете, но в особенности Гейне, стихи которого переводил, в сущности, всю жизнь. Ирония Гейне, высмеивавшего тупоумную националистическую кичливость немецкой военщины и мещан, восхищала его. В свободные часы он всегда обращался к Гейне, перечитывая его стихи, переводя их или совершенствуя свои прежние переводы. Над "Германией" он работал особенно долго, без конца шлифуя и улучшая каждую строчку перевода. Это был его отклик на развертывающуюся борьбу против фашизма. Юрий Николаевич мастерски изображал в лицах смешные сцены, показывая знакомых или запомнившихся ему людей. Ираклий Андроников в этом отношении его ученик (кстати говоря, он в дружеской обстановке даже сейчас воспроизводит некоторые из рассказов Юрия Николаевича). Среди близких друзей и частых посетителей Тынянова было много людей тонкого остроумия -- В. Б. Шкловский, Б. М. Эйхенбаум, Е. Л. Шварц, И. Л. Андроников. Много внимания уделял Юрий Николаевич кино. Еще в 1926 году по его сценарию была поставлена Козинцевым и Траубергом "Шинель". Это был выдающийся фильм. В нем выразительно, блестяще играл Акакия Акакиевича молодой артист Костричкин. Фильм "Поручик Киже" также имел большой успех. Юрию Николаевичу принадлежит сценарий фильма "СВД" ("Союз великого дела"), написанный в соавторстве, о восстании декабристов; он подготовил к экранизации свой роман "Смерть Вазир-Мухтара" (фильм из-за войны поставлен не был). Близость с этим новым киноискусством отразилась, мне кажется, и в художественной манере Тынянова. В его романах развитие действия идет не по внешней сюжетной линии, а путем смены эпизодов, сцен, лирических отступлений разной тональности -- метод монтажа, примененный Эйзенштейном в "Броненосце "Потемкин". Недоговоренность внешнего сюжета возмещается подтекстом, контрастным принципом смены кадров, наплывами, крупными планами. Особенно важное значение приобретают деталь, жест, движение персонажа. Этот принцип вошел в структуру современного романа. Вот что писал Тынянов в своей блестящей работе "Об основах кино": "Смысловая соотносительность видимого мира дается его стилистическим преображением. Колоссальное значение при этом получает соотношение людей и вещей в кадре, соотношение людей между собою, целого и части -- то, что принято называть "композицией кадра",-- ракурс и перспектива, в которых они взяты и освещены". Эти принципы он перенес в свою прозу. Не случайно поэтому так высоко ценил Юрий Николаевич деятельность Эйзенштейна, а последний -- Тынянова. "Сценарная", кинематографическая манера с особенной полнотой проявилась в "Смерти Вазир-Мухтара" и "Восковой персоне": в них "монтаж" кадров, крупные планы, вещные детали приобретали обобщающее, символическое значение. Сцепы и действующие лица выступают, как в панорамной съемке, выхваченные объективом. Напомним хотя бы сцену обеда у Греча ("Смерть Вазир-Мухтара"), в которой Пушкин, Грибоедов, Греч, Булгарин, Крылов проходят как перед объективом киноаппарата, раскрываясь в своих внешних проявлениях и, казалось бы, случайных репликах. Шкаф в кабинете Тынянова был тесно заставлен книгами о Петре Первом и его времени. Здесь были редкие книги -- "Деяния Петра Великого" Голикова, "Анекдоты о Петре Великом" и много других. Юрий Николаевич собирался написать роман о Петре и Петровской эпохе. "Восковая персона" -- лишь небольшая доля тех замыслов, которые он намеревался осуществить. Юрий Николаевич мечтал написать не о смерти, а о жизни и деятельности Петра. Собирал материалы, делал выписки, читал множество книг. Десятки блокнотов буквально испещрены набросками, планами, заготовками будущих произведений. Подчас не верится, что все это работа одного, тогда уже тяжело больного человека.

3

В литературе Тынянов был человек пристрастный. Он не скрывал своих симпатий. Не говоря уже о Пушкине, он был нежно влюблен в Кюхлю, друга Пушкина -- Вильгельма Кюхельбекера, сосланного в Сибирь поэта-декабриста. Дельвиг, Катенин, Баратынский являлись его любимцами. Кюхля в его романе предстает перед нами в трогательной чистоте, детской доверчивости, донкихотском отношении к тем несчастьям и неудачам, которые так щедро на него сыплются. Он чудак. Но именно за эту чудаковатость, за эту чуждость корысти и сутолоке окружающего его быта любит его Тынянов. Юрию Николаевичу посчастливилось приобрести у антиквара-букиниста большое количество рукописей Кюхельбекера, легших в основу издания его произведений и отдельных публикаций. Особо порадовало Тынянова, когда он нашел в лицейских записях Кюхельбекера тщательно зачеркнутый список тайного кружка будущих декабристов, группировавшихся вокруг Бурцева. Юрий Николаевич отличался особой артистичностью, она сказывалась в его манере держаться, в жесте. Во время работы он постоянно чертил в блокнотах лица и фигуры, напоминающие героев его произведений. Чаще всего он рисовал головы стариков с мудрыми, проницательными глазами. Он любил веселье, гостей. Среди друзей он был особенно весел, внимателен, остроумен. Было как бы два Тынянова. Один очень вежливый, сдержанный, малоразговорчивый -- это тогда, когда к нему приходили люди для него чуждые и в особенности малоприятные. В таких случаях он смотрел грустным, отсутствующим взглядом. Чем для него неприятнее был гость, чем больше раздражала беседа на банальные темы, тем вежливее, холоднее становился Юрий Николаевич. Другое дело, если приходил к нему приятный для него человек. Тогда начинались "шутки", показывание знакомых в лицах, смешные, забавные рассказы. Среди родных и друзей он преображался. Юрий Николаевич любил перечитывать забытые произведения старых писателей. Помню, с каким восторгом он читал вслух "Дух госпожи Жанлис" Лескова, "Русские лгуны" Писемского. Особенно любил он перечитывать Козьму Пруткова, в частности его "Военные афоризмы".

4

Когда писатель умирает в самом расцвете своего таланта, не успев осуществить свои замыслы, раскрыть то, что уже сложилось в его сознании, особое значение приобретают его произведения, начатые и неожиданно прерванные смертью. Сохранившиеся планы раскрывают не только лабораторию Тынянова, но и взлеты его мысли, показывающие, какого огромного писателя мы в нем потеряли. Вот список намеченного и неосуществленного собрания сочинений, относящийся к 5 июня 1932 года: 1. "Кюхля". 2. "Смерть Вазир-Мухтара". 3. "Подпоручик Киже". 4. "Восковая персона". 5. "Ганнибалы". 6. "Пушкин". 7. "Малолетный Витушишников". 8. "Граф Сардинский". 9. Евдор. 10. Капитан Шишков 2-й. 11. Овернский мул. 12. Бани Сандуновские. 13. Пастушок Сифил. 14. Иван Барков. 15. Потери. Из этого перечня были написаны лишь "Кюхля", "Смерть Вазир-Мухтара", "Подпоручик Киже", "Восковая персона", "Малолетный Витушишников" и три первые части романа "Пушкин". Сохранились наброски, планы, подборки материалов к "Ганнибалам", "Овернскому мулу". Труднее судить о замысле произведений, которые лишь названы в списке. "Граф Сардинский" -- это граф Д. И. Хвостов, член "Беседы любителей русского слова", самовлюбленный графоман, над которым потешались Пушкин и его друзья по "Арзамасу." Д. И. Хвостов купил титул "сардинского графа". Это фигура во многом комическая, однако своей преданностью литературе заслуживала известного уважения. Повесть "Капитан Шишков 2-й" посвящена Александру Ардальоновичу Шишкову -- поэту, племяннику главы "Беседы" А. С. Шишкова. А. А. Шишков служил в гвардии, но в 1818 году был сослан в Грузию. Он был арестован в Тульчине по делу декабристов и заключен в Петропавловскую крепость, однако скоро освобожден. В 1827 году Шишков судился за эпиграмму "Когда мятежные народы...". В 1829 году снова предан суду за ссору с офицером и уволен с военной службы. Женился на красавице польке, которую похитил у родителей, и поселился в Твери. В 1832 году был убит на улице Черновым, с которым должен был драться на дуэли за оскорбление своей жены. Такова бурная жизнь Шишкова, которая своей необычайностью привлекла внимание Ю. Н. Тынянова, видимо предполагавшего создать повесть на основе этой яркой биографии. Шишков был дружен с Пушкиным, который познакомился с ним еще в лицее. После смерти друга Пушкин хлопотал за его жену и дочь, оставшихся без всяких средств, и добился издания сочинений А. Шишкова. Шишков -- страстный последователь романтизма, переводчик Шиллера, Тика, Вернера и других немецких романтиков. "Бани Сандуновские" -- это известные в Москве бани, построенные в начале XIX века актером С. Н. Сандуновым и его братом, юристом и драматургом, переводчиком шиллеровских "Разбойников". Сандуновы вынуждены были перебраться из Петербурга в Москву из-за назойливых ухаживаний графа Безбородки за женой С. Н. Сандунова, Лизанькой. В Москве они пользовались большим успехом и любовью у зрителей. Под конец жизни они вложили свои сбережения в постройку бань, известных и сейчас под названием "Сандуновских". Тынянов, вероятно, был заинтересован необычным вторжением "предпринимательства", неудачного и разорившего Сандуновых, в жизнь людей театра, искусства. Иван Барков -- поэт и переводчик конца XVIII века, получивший известность своими скабрезными стихами, распространявшимися в списках.

5

Особо следует сказать об одном увлекательном замысле Тынянова. В его архиве сохранился "краткий план" -- заявка сценария "Обезьяна и колокол" и глава из повести под этим же названием. В 30-м году Тынянов начал для "Ленфильма" работу над сценарием, который должен был ставить режиссер В. М. Петров. Сохранились машинопись и рукописная редакция "краткого плана" этого сценария. Возможно, что в делах "Ленфильма" где-нибудь затерялся и самый сценарий или его более подробное либретто. Одновременно со сценарием Тынянов начал и работу над повестью, успев написать только ее первую главку. Внимание писателя к этой теме привлекли многочисленные судебные процессы над животными. В средние века в Европе происходили суды над быками, свиньями, мышами, даже гусеницами, которые обвинялись в разных преступлениях против человеческого рода. На судах произносились обвинительные речи, во время следствия животные подвергались пыткам, и их мычание или молчание рассматривалось как признание в преступлениях. Подобные процессы происходили и на Руси в XVII веке. Внимание писателя привлек случай казни при Михаиле Федоровиче обезьяны, забежавшей в церковь и натворившей там беспорядки. Обезьяна была казнена по приказанию патриарха. Среди записей писателя есть и такая: "Вторая жена Алексея Михайловича была разбужена ночью звоном колокола на соседней колокольне. По ее жалобе колокольня была разрушена, а колокол бит кнутом и приговорен к ссылке в Сибирь, но потом колокол был помилован: ему приделаны железные уши, он повешен на нижнюю колокольню и в него запрещено звонить". Эти два эпизода и послужили основой сценария "Обезьяна и колокол". Сюжет об обезьяне, звонившей в колокол, сочетается в сценарии с темой преследуемых скоморохов. Многочисленные заметки Тынянова о судебных процессах, о скоморохах, о порядке выбора царской невесты дополняют скупые записи "краткого плана", свидетельствуя о том, как тщательно готовился писатель к новому произведению. Однако эти материалы отражали лишь внешнюю сторону замысла. "Обезьяна и колокол" должна была стать произведением о судьбах искусства. Гонения церковных властей на скоморохов, уничтожение этого древнего народного искусства, вызванное религиозным фанатизмом и суеверием, -- вот основная идея сценария и повести. Именно в этом ее смысл. Вопреки этим гонениям, принимавшим самые жестокие и нелепые формы, "искусство не сдается", как говорил писатель, оно уходит от боярских верхов, от церковных блюстителей "святости" в народ и продолжает свою жизнь вопреки преследованиям и запретам. Повесть "Обезьяна и колокол" примыкает по своей художественной манере к таким повестям Тынянова, как "Восковая персона" и "Подпоручик Киже". В завершенной главе создан образ английского купца XVII века, напоминающий своей выразительностью портреты фламандских мастеров. Джильс Ли одновременно и холодный, расчетливый делец, и добродетельный семьянин, и ригорист кальвинистского толка, автор религиозной поэмы "Окончательная победа Христа на небесах и также и на земле над смертью и по смерти...". Приведу одно из сохранившихся от этого времени писем Юрия Николаевича ко мне из Каменец-Подольска, относящееся к июлю 1931 года. Это письмо очень наглядно характеризует принципы работы его над своими произведениями, тщательность, с какой он собирал материал для них. Кроме того, оно рисует и самого Юрия Николаевича, его деликатность, его эпистолярный слог. "Дорогой Николай Леонидович! Пишу из Каменец-Подольска, который оказался действительно чудесным городком. Живем на краю города, в зелени, а за нами река, а за рекой поля. Город горбатый, старый, еще туретчина видна. Жратвы много и сравнительно дешева... Как Вы и что Вы?.. У меня к Вам, как обыкновенно, дорогой Николай Леонидович, две большие просьбы: 1) загляните, пожалуйста, в энциклопедический словарь -- слово "Индия", -- когда и как англичане окончательно завоевали ее и что у них были (могли быть) за мысли в XVII веке (начало -- середина) о ней. Торговали? Воевали? Сознаюсь в невежестве, но не помню этой музыки. 2) Если б Вы заглянули в "Русские народные картинки" Ровинского и выписали, что там об обезьянах, скоморохах (о них что-нибудь наугад, всего не нужно) и в особенности если что есть о церковном (на что вовсе не надеюсь), а вообще одну-две смешные вирши. Видел их лет десять назад и забыл. Но Вы, дорогой Николай Леонидович, не вздумайте терять времени. Просто колупните пальцем -- и две-три выписки, не больше. Иду в "город" и тороплюсь... Столько поручений, что мне совестно смотреть на эту почтовую бумагу. Пишите, Николай Леонидович, обо всем. Что слышно в так называемой литературе?.. Если "Русские народные картинки" трудно достать или времени нет -- умоляю плюнуть". В этом письме речь идет о подборке материалов для повести "Обезьяна и колокол". Сведения об Индии и английском проникновении в нее нужны были для характеристики английского купца, торговавшего с Индией и привезшего оттуда в Московию обезьяну. "Русские народные картинки" Ровинского -- издание старинных русских лубков, в которых имелись "вирши" скоморохов. Эти сведения лишь малая частица того большого материала, который собирал Юрий Николаевич для своей повести.

6

В перечне осуществленных и задуманных писателем произведений, относящемся к июню 1932 года, перед романом "Пушкин" стоит "Ганнибалы". История рода Ганнибалов рассматривалась Тыняновым первоначально как подступ к роману о Пушкине. В одной из черновых тетрадей, бухгалтерском гроссбухе, сохранился текст "Ганнибалов", вскоре оставленных Тыняновым для работы над "Пушкиным". "Ганнибалы" были начаты Тыняновым 5 июля 1932 года, согласно дате на первом листе гроссбуха. Летом 1933 года мы жили в Стругах Красных (около Пскова) на даче в 11/2--2 километрах друг от друга. Однако и это небольшое расстояние для Юрия Николаевича было непосильным. Лишь однажды удалось ему преодолеть эти два километра и навестить меня. Зато я бывал у него довольно часто. Оп хотел начать роман о Пушкине с описания Абиссинии и похищения Абрама турками у его отца бахарнегаша -- местного князька. Он читал мне начало "Ганнибалов". Там говорилось о стареющем бахарнегаше, опасавшемся своих сыновей, которые не прочь были его свергнуть, о теплых ямах с водой, в которых плавал мальчик Абрам, о религиозных спорах. Мне хорошо запомнились эти чтения. И когда более чем через три десятка лет нашлось в бумагах Юрия Николаевича это начало "Ганнибалов", которое, как я думал, было давно потеряно, то сразу же вспомнились вечера в Стругах, ровные поля с невысокой колосящейся рожью... На одной из страниц гроссбуха перечислены книги об Абиссинии -- в основном старинные, XVIII века, французские и немецкие. По ним был воссоздан колорит далекой африканской страны. Но образ престарелого бахарнегаша, бессильного и хитроумного в своей старости, создан был силой поэтического воображения. Тынянову всегда удавались портреты стариков -- Державин, Растрелли, Ганнибал... Историю Ганнибалов Тынянов предполагал начать кратким лирическим вступлением "от автора", в котором говорится о роли "ганнибальства" в русской культуре, о слиянии в ней множества этнических и расовых "токов", о разноплеменной культуре народов России. Написав вступление 1 и первую главу (она напечатана в десятом номере журнала "Наука и жизнь" за 1964 год), Юрий Николаевич отказался от продолжения истории Ганнибалов. Это объяснялось прежде всего тем, что эта работа должна была отнять много времена и труда, а состояние здоровья заставляло его беречь свои силы. Возможно, конечно, что "Ганнибалы" не только отодвигали работу над основной задачей -- созданием романа о Пушкине, но в какой-то степени оказались ненужными при непосредственном подходе к Пушкину, слишком загромождая "предысторией" биографию самого поэта. Но, отказавшись от подробной истории Ганнибалов, Тынянов сохранил в своем "Пушкине" самую тему "ганнибальства". 1 Опубликовано Н. Л. Степановым в сб.: Юрий Тынянов. Писатель и ученый. М., 1966, с. 204--211. -- Сост. Образ Пушкина раскрывается в романе через сложную, но отнюдь не случайную систему отражений эпохи, собирающихся в нем как в фокусе. История не менее важный герой этого романа, ибо образ Пушкина возникает из ее движения, из событий и примет времени. "Пушкину" Тынянова посвящено немало работ. Поэтому я не собираюсь останавливаться на всем круге вопросов, с ним связанных. Но мне хочется остановиться на одной стороне его, мало еще затронутой. В романе две линии, две стихии, из которых возникает образ Пушкина как их завершение и преодоление. Это -- слияние "пушкинского" и "ганнибальского". "Пушкинское" и "ганнибальское" начала противостоят друг другу. В сфере их воздействия формируется внутренний облик и характер поэта. "Пушкинская" линия -- это легкость, эфемерность, неопределенность. Таков сам Сергей Львович -- отец поэта, таков и брат его Василий Львович -- дядя, поэт. Пустодумы, люди легковесные и тщеславные, Пушкины лишены глубоких чувств и привязанностей. Сергей Львович -- русский дворянин, капитан-поручик, но он называет себя гвардии майором, хотя лишь недолгое время служил в кригс-комиссариате. Он "тонко объяснялся по-французски", но "гнусавил, говоря по-русски". Дом Пушкиных "был наемный, случайный, и житье сразу же пошло временное". Так с первых же страниц романа возникает лейтмотив "шаткости", "легковесности" рода Пушкиных. "Пушкинскому" началу противопоставлена "ганнибальская" стихия, восходящая к африканским предкам матери поэта. Надежда Осиповна в романе -- "прекрасная африканка", "внучка арапа". Ее отец Осип Абрамович Ганнибал, дядя Петр Абрамович -- люди яростных страстей, могучего жизнелюбия, цельные и необузданные в своих желаниях. От них унаследовал Пушкин свой темперамент, свою пылкую жажду свободы, свою неукротимость. Дело, однако, не в темпераменте Пушкина. "Ганнибальство" для Тынянова -- вопрос отношения к миру. Роман спорил с выдвинутой фашизмом человеконенавистнической расовой теорией. В романе это с особой яркостью и силой показано в сцене крестин Александра, когда среди Пушкиных неожиданно появляется старый "арап", дядюшка Петр Абрамович, пришедший взглянуть на внука. Одна из самых значительных глав романа посвящена смерти деда Пушкина -- Осипа Абрамовича -- в Михайловском. В этой сцене "ганнибальство" показано как накал страстей и тот широкий размах натуры, который противостоит мелочности; и "эфемерности" семьи Пушкиных. Перед смертью Осип Абрамович, лежавший "черною тушею", устраивает дикий разгул, призывает свой "блудный балет", заставляет нагишом плясать "первую плясунью" Машу, приказывает кормить коней пьяным овсом и отпустить их на волю. "Все наше, все Аннибалово! Отцовское, Петрово -- прощай" -- таковы последние слова старого "арапа". "Ганнибальство" -- это "петровское начало", начало творческое, могучее, плодоносное, неукротимое. И Тынянов на всем протяжении романа показывает, как это "ганнибальское" начало проявляется в мальчике, а затем взрослом Пушкине. "Ганнибальство" понималось Тыняновым как продолжение "петровской" линии, как дерзкое нарушение покорности и законопослушания российского служилого дворянства, типическим представителем которого являлось семейство Пушкиных. Мотивы вольнолюбия, протеста, мятежного пробуждения личности в молодом Пушкине тесно связаны в романе с этой линией "ганнибальства". Не африканские гены важны для Тынянова, а те начала смелых преобразований, созидательной роли новой породы людей, чуждой сонной инерции боярской Руси, которые выдвигал Петр Первый для построения нового государства. В то же время тема "ганнибальства" являлась утверждением равноправия народов, входивших в Российское государство и совместно с русским народом осуществлявших его прогpecc, созидание его многонациональной культуры. Армяне, казахи, грузины, финны, киргизы, калмыки, башкиры, татары и многие другие народы и народности, входившие в состав России, в глазах Пушкина являлись полноправными ее членами, и именно Пушкин первым открыл и показал эту многонациональную общность и в то же время их самобытность.

7

У него были любимые эпохи -- такие, как пушкинская, когда закладывались революционные идеи, которые определили освободительное движение XIX века. Глубоко интересовала Тынянова Петровская эпоха и русский XVIII век с его противоречиями. Предвидением будущего, широтой и весомостью привлекала Тынянова эпоха Великой французской революции, когда рождалась новая полоса истории. Еще в 1930 году он задумал пьесу о "последнем монтаньяре" (прозванном "Овернским мулом") -- Жильбере Ромме и его русских друзьях -- Павле Строганове и Воронихине. Среди рукописей писателя сохранилось либретто этой пьесы, называвшейся "Овернский мул, или Золотой напиток". Главный герой ее -- воспитатель графа П. Строганова, якобинец Жильбер Ромм, который жил до революции в России. Он отмечен чертами сурового, последовательного республиканца. Под его влиянием находится и его воспитанник, юный Строганов. Действие пьесы начинается в России, в доме старого графа Строганова -- вольтерьянца, чудака, вельможи и богача, владельца соляных промыслов и металлургических заводов на Урале. Окончив обучение, Павел Строганов отправляется в путешествие по России, на Очерский завод на Урале, а затем во Францию вместе с Жильбером Роммом. Они попадают во Францию во время революционных событий и активно участвуют в них как члены якобинского клуба "Друзей закона". Основное действие пьесы должно было развертываться на фоне событий французской революции. Намечался ряд эпизодов, в которых была показана деятельность Жильбера Ромма, навлекающая на него гонения и преследования. Пьеса кончалась возвращением Павла Строганова в Петербург. Помимо либретто Тынянов сделал наброски многих отдельных сцен и эпизодов. Здесь и Потемкин с графом Калиостро, и "Шкловская академия" (в городе Шклове) Зорича, и его фальшивые деньги, и поход на Версаль, и характеристика Теруань де Мерикур, и выписки из речей и статей Ромма, и описания женских мод в годы французской революции, и календарный конспект событий французской революции. Через двенадцать лет, во время Великой Отечественной войны, будучи уже тяжелобольным, Тынянов вновь вернулся к своему давнему замыслу и написал рассказ "Гражданин Очер". Один из вариантов рассказа (напечатан в альманахе "Прометей", 1966, No 1) начинается с размышления о биографиях людей и их непреложной связи с родиной: "Мы читаем биографии людей. Мы любим их читать. Существуют ненаписанные биографии мест. Места связаны с людьми. Это связь крепкая, нерушимая. Об этом лучше всех ученых написал Лермонтов. В "Дарах Терека" -- открытие. Река -- сорная, дикая, бурная -- любит девушку. Лермонтов писал не о любви отвлеченной. Так, именно так любят родину -- ее любят как живую". Этой любовью к родине, к своему народу, к его великому историческому прошлому проникнуто все творчество Тынянова. Тяжелобольной, почти лишенный возможности двигаться, Юрий Николаевич в 1941 году эвакуировался со своей семьей на Урал, в Пермь. Там, в огромной гостинице, "семиэтажке", густо заселенной эвакуированными ленинградцами, в небольшой комнатке, он лежал на гостиничной кровати. Кругом сновало множество народу. Одни приезжали с фронта, другие уезжали на фронт. Гостиница жила тревогами, надеждами, трагической калейдоскопичностью событий -- всем, чем жила тогда вся страна. Несмотря на тяжелые страдания, Юрий Николаевич никогда не жаловался. Он старался облегчить жизнь своим близким. Он встречал приходивших к нему дружелюбной, приветливой улыбкой. По памяти восстановив историю молодого Строганова -- участника французской революции, а впоследствии генерала, одного из полководцев русской армии, сражавшейся с Наполеоном в войну 1812 года, оп написал рассказ "Гражданин Очер". События Великой Отечественной войны делали память той войны, героизм русских воинов особенно близкими. Это был последний рассказ Ю. Н. Тынянова, его последний писательский подвиг. 1965

© Copyright Gatchina3000, 2004-2007







Rambler's Top100